Наша Газета Монреаль №834, ДЕКАБРЬ 2018. Новости Монреаля, русская газета

Журнал Остров Монреаль №76. Ostrov Montreal magazine. December 2018

info & media-kit en|fr|ру      info & media-kit en|fr|ру mediaprofit.ads@gmail.com 5022 Cote-des-Neiges, #3 Montreal, H3V 1G6      Tel.: 514.507-6833

marche epicure

Другая Золушка, или Попытка к состраданию

Другая Золушка, или Попытка к состраданию
Фото: grandsballets.com
«Я – проявление Любви, которая поддерживает мой постоянный интерес к моему творчеству».

Есть композиторы, чью музыку которых я очень люблю, и такие, чья музыка никак не трогает или просто-таки раздражает. В общем, всё как у всех. 
Но загадкой «вне категорий» всегда оставался Сергей Прокофьев. Я, конечно, понимал – физически чувствовал – несомненно, это гений. Но почему даже в детстве, когда меня заставляли слушать «Петю и волка», я ненавидел Петю и жалел его смешного зануду-дедушку, а в целом мучился и ждал, когда же это кончится? 

(А интересно было бы выяснить: много ли советских детей, прошедших испытание «Петей и волком», получили удовольствие? У меня есть подозрение, что их процент ничтожен.) 

Даже в музыке для детей Прокофьев производит впечатление человека, который вроде бы искренне хочет совершить добрый и гуманный поступок, но у него не очень получается. Вроде бы всё присутствует в его музыке: высота, широта, глубина, масштаб, диапазон, насыщенность, плотность, яркость, ёмкость... «Какая смелость и какая стройность» – несомненно. А простой человеческой теплоты и сострадания, которые невозможно замерить и взвесить – и чего так много у Шостаковича! – у Прокофьева я не чувствовал. И не понимал, почему. 

До последнего времени. 

«Последнее время» примечательно тем, в процессе изучения личности Прокофьева произошёл информационный взрыв (при том, что окончательно доступ к его архиву, согласно завещанию, будет открыт только в 2053 году). 

Главным образом «виноват» трёхтомный прокофьевский «Дневник 1907-1933» (Париж, 2002); но не забудем и принстонского профессора Саймона Моррисона, специалиста по русской и советской музыке, который штурмом взял цитадель архивов РГАЛИ, автора книг «Народный артист» и «Лина и Сергей Прокофьевы». Подоспел и «ХХ век Лины Прокофьевой» Валентины Чемберджи, и «Сергей Прокофьев» Игоря Вишневецкого – за каких-нибудь десять лет мы получили наведённое на резкость портретное изображение человека, при жизни скрытного и осторожного. 

Главные открытия оказались таковы: лауреат шести (шести!) Сталинских премий, вопреки привычным представлениям, не был ни аскетом, ни чудаком, ни «мятущимся интеллигентом», ни даже материалистом. Зато у него выявился талант незаурядного писателя, ведущего дневник как литературное произведение – с собою в роли главного положительного героя, не чересчур рефлексирующего, но отменно наблюдательного и деятельного (редкая комбинация для русского литератора!). Проза Прокофьева действительно хороша, чего стоит такой, например, меткий пассаж: 
«Москвичи ругают теперешнюю Москву, но болезненно ждут, чтобы ее похвалили» (запись сделана 30 января 1927 года, но прямо хоть сейчас копируй её в фейсбук). 

Вишневецкий указывает: «Дневник 1907-1933 годов должен стоять в первом ряду образцов русской прозы».

А вот, смотрите, какая зарисовка: 

«Так как человек, который приходит убирать мою квартиру, заболел испанской инфлюенцией, то сегодня убирала ее хозяйка. Она подобрала шпильки, которые растеряла Дагмара (7 штук) и с холодным укором разложила их шеренгой на белом мраморе камина. Каждая шпилька колола меня за возмутительное поведение. Я сначала ахнул, потом покраснел, и потом мне было очень весело». (24 февраля 1919 года.)

Вкусно ведь! Прямо-таки стихотворение в прозе. В отличие от «Пети и Волка» и «Стального скока», почти никакого отторжения не возникает – хочется перечитывать и смаковать... если...

Если только отмахнуться от царапнувшего диссонанса: тот самый человек, который «заболел испанской инфлюенцией», вероятно, в тот день уже умер; но это побочное соображение не омрачает веселья нашего героя, уже тогда – богатого, блестящего, лучшего композитора в России и единственного конкурента Стравинскому в Европе. 

Прокофьев был неспособен к состраданию? Может ли такое быть? А как же «Золушка», там же весь сюжет на сострадании?.. 

Но, похоже, Прокофьева как человека ничто не интересовало в мире так сильно, как он сам. 

Вот несколько выдержек из его записай о возвращении в СССР. Они стоят того, чтобы их процитировать: 

«Спали мало, так как рано утром границы, сначала латвийская, потом русская. Ввиду заколоченного умывальника, пришлось бегать умываться в общую уборную, но там вода настолько ледяная, что пальцы коченели... Опять приходили мысли: теперь последний момент, когда еще не поздно повернуть оглобли. Ну хорошо, пускай это очень стыдно, но в конце концов на это можно пойти, если вопрос идет чуть ли не о жизни…» 

«На стене написано, что за перенос вещей надлежит уплачивать — четвертак за штуку. Пташка советует прибавить на чай, но я лояльно возразил, что раз установлена такса, то в коммунистической стране сверх нее на чай не дают, — и не дал».

«Вокруг беспредельная снежная пелена. У самого полотна снег имеет вкусный вид, точно сбитые сливки…» (этим описание русского пейзажа ограничивается).

«…Смотрел, что пишут по поводу моего приезда. Но пишут мало – в газетах главным образом речи политических лидеров.»

«Жена Луначарского, или вернее, одна из последних жен, – красивая женщина, если на нее смотреть спереди, но гораздо менее красивая, если смотреть на ее хищный профиль.»

«А вдруг к нам вообще приставлен сыщик, который едет за нами на другом извозчике? А вдруг сыщик дежурит... желая проверить, имею ли я сношения с контрреволционными элементами?»

«Словом, мы подъехали не к самому дому, а затем быстро шмыгнули в ворота. Впрочем, Пташкина леопардовая шуба так бросалась в глаза, что нас не трудно было запомнить. Знакомые припоминали только одну еще такую шубу во всей Москве - у Неждановой».

«Речь была обращена ко мне и касалась значения моего возвращения в Россию, значения моей музыки и даже моей личности, которую он охарактеризовал необычайно привлекательно. Я же в это время дрожал от ужаса, потому что все это означало, что мне надо отвечать».

«Я не психопат, а высокоактивный социопат. Учите терминологию» – ой, это уже не Прокофьев. Но я не смог удержаться.

Портрет работы Анны Остроумовой-Лебедевой, Париж, 1926. Прокофьев выпросил его себе «на день» якобы для фотографирования, но так и не вернул.

Портрет работы Анны Остроумовой-Лебедевой, Париж, 1926. Прокофьев выпросил его себе «на день» якобы для фотографирования, но так и не вернул.

 

Поосмотревшись в советской России, Прокофьев перестал вести дневники и, тем более, неосторожные разговоры. Он коллекционировал Сталинские премии и считался композитором номер один – по крайней мере, до «Ленинградской» симфонии Шостаковича. А позже, третируемый безмозглыми стадами, искренне сокрушался: «Ведь я же пишу качественную музыку!». О чём на самом деле думал великий композитор в последние двадцать лет своей жизни, нам даже в дневниках не прочитать. Иной раз подумаешь, что и генералиссимус, и композитор были настолько «несчастливы по-своему», что даже умерли в один день. 

Мы почти готовы сделать скоропалительный вывод об эгоцентризме, граничащем действительно с социопатией. Но этого ни в коем случае нельзя делать, потому что в «Дневниках» нас ждёт ещё одно открытие.

Дадим сформулировать его суть Игорю Вишневецкому:

«С юности страдавший мигренями и воспринимавший собственное нездоровье как болезнь смертного ума, Прокофьев искал излеченья в духовных практиках, наилучшей из которых ему представлялась американская Христианская наука (Christian Science). Православный по рождению Прокофьев и его жена католичка Лина (дочь испанца и польки) стали, в конце концов, членами церкви Christian Science и регулярно посещали собрания общин CS в Нью-Йорке и Париже».

И Саймону Моррисону: 

«Прокофьев оказался на удивление религиозной личностью. Удивление вызывает именно выбор веры: не православие, не католицизм и даже не протестантизм, а Христианская наука... он и Лина начали лечить свои недомогания – мигрени, переутомление, боль в глазах – с помощью медитаций. Супруги приняли тот принцип, по котоому болезнь есть иллюзия, возникающая от недостатка гармонии с верховным божеством... В своих дневниковых записях начала 1926 года он размышляет над различием между любовью к себе и любовью к другим: «Доколе пребудет Зло? До тех пор, пока личности не окрепнут настолько, чтобы их обоюдное влечение перестало приводить к слиянию и уничтожению». 

Ну, кажется, вот оно – недостающее звено: философия Христианской науки (не путаем с сайентологией, это совсем другая история)! Во-первых, зло и болезни – извращение и вообще иллюзия; во-вторых, любовь к ближнему не должна потеснить любви к себе. Если мы всё поняли правильно. 

В этом ключе нам, по крайней мере, становится понятнее выбор Прокофьевым таких литературных источников, как «Ромео и Джульетта», «Война и мир» и даже «Повесть о настоящем человеке» (зло и болезни и даже смерть – иллюзия, «настоящий» человек в состоянии исцелить себя сам, поэтому сострадание к нему избыточно). К середине XX века это мировоззрение стало более чем уязвимым и Прокофьев, судя по всему, начал сомневаться в нём; но, может быть, это отвечает на вопрос, отчего музыка Шостаковича кажется более «человечной». 

В этом контексте интересен балет «Золушка», как попытка к состраданию. Но даже в сказке Шарля Перро «зло» смешно, глупо и уродливо, а посему обречено на неизбежное поражение. На стороне Добра сражаются и красота, и волшебство, и даже размер обуви. Такая концепция не могла не увлечь Прокофьева, который – оставаясь профессионалом высшего класса – вдобавок зажёгся идеей написать «классический» балет, с танцами и вариациями.

Работа началась ещё до начала войны. Прокофьев с наслаждением сочинял «качественную музыку», строго хронометрируя каждый номер. Либреттист «Золушки» Н. Д. Волков вспоминал слова композитора, обращённые к хореографу: «И помните только одно – пока я не написал музыку, можете менять какие угодно хореографические рисунки, но когда я музыку напишу, то не переделаю ни одной ноты».

Слышал бы это Россини – сгорел бы от зависти. 

Но не всё пошло так, как предполагал Прокофьев. 

А началось с того, что в 1940 году Галина Уланова танцевала Джульетту в Мариинском театре. Прокофьев был настолько очарован, что даже простил ей публичную эпиграмму («Нет повести печальнее на свете, чем музыка Прокофьева в балете») и спросил: «А что вы хотите станцевать? Я бы хотел написать для вас музыку». Уланова запросила было Снегурочку, но к Прокофьеву уже вернулась твёрдость: «Нет-нет, это невозможно – есть музыка

Римского-Корсакова. Я напишу для вас Золушку» (музыки Россини для Прокофьева, видимо, не существовало вовсе). 
Итак, Прокофьев писал «Золушку» с Улановой в голове и секундомером в руке. Казалось бы, ничто не могло ему помешать. Но тут Зло устремилось в атаку. Сначала все планы испепелила война; а уже после Победы, перед самой премьерой, вероломный удар нанёс сам товарищ Сталин: он пожелал видеть на первом спектакле не ленинградку, а приму Большого театра Лепешинскую. 

Рассказывают, что когда дирекция сообщила об этом Улановой, та очень спокойно ответила: «Ничего страшного. Премьера все равно будет тогда, когда буду танцевать я». 

По словам Владимира Васильева:

«В детстве, как многим, мне она казалась слишком сухой, отрешенной, закрытой – в ней не было той жизни, сочности, которая ужасно нравилась в Ольге Лепешинской. Наверное, поэтому у Лепешинской было гораздо больше поклонников... Может, в этом сказывалось еще и то, что она – дитя Большого, а Уланова – пришедший к нам из северного города академический образец». 

А мы еще вспомним, что Отец Народов люто ненавидел Ленинград.

Остальное, как говорится, история. Уланова, хоть и с запозданием, но вошла в спектакль и стала непревзойдённой «Золушкой» советского балета;

Прокофьев через три года попал под каток идеологической травли, а его бывшая жена (та самая «Пташка» из Дневника) исчезла в гулаговском водовороте. Разуверился ли он в учении Христианской науки о примате Добра – неизвестно, но состояние композитора стало стремительно ухудшаться и никакого самоисцеления не произошло. Серый Волк проглотил Утку живьём.

Но правда и в том, что именно в день, когде не стало Прокофьева, земля устала носить и Сталина. Факт, который можно объяснить случайностью; но вопросы, поставленные (по выражению Прокофьева, «брошенные в вечность») в его Шестой симфонии, по-прежнему остаются без ответа. 

«Старый вопрос – есть или нету Бога – принимает несколько иное освещение, если поставить его иначе, а именно: творчество в природе сознательно или бессознательно? Атеисты, по-видимому, утверждают, что оно бессознательно. Если же допустить, что оно сознательно, то это и есть уже Бог! В теориях атеистов – какая-то шаткость: как это бессознательное творчество природы нашло в себе элементы сознательного человека, и когда этот человек всё осознал, то он оказался все-таки глупее бессознательной природы, постоянно удивляясь ей и получая от нее уроки? Довольно обидно и глупо. И как все стройно, как только допустить сознательное творчество» («Дневник»).


Со 2 по 6 мая в зале им. Вильфрида Пеллетье – балет Сергея Прокофьева «Золушка» в исполнении балетной труппы Киевского театра оперы и балета. Хореография Виктора Литвинова (1989 г.).

Цветовая обработка: Olga Klimbim, klimbim2014.wordpress.com.

Цветовая обработка: Olga Klimbim, klimbim2014.wordpress.com.

Авантюристы поневоле

автомобили

DIZEL SHOW

Шуфутинский

Рева Галустян

karabascard

MAYA SALON DE BEAUTE

елена шапа

businessvisitca