Наша Газета Монреаль №807, ноябрь 2017. Новости Монреаля, русская газета

Журнал Остров Монреаль №65. Ostrov Montreal magazine. November Ноябрь 2017

info & media-kit en|fr|ру      info & media-kit en|fr|ру 5022 Cote-des-Neiges, #3 Montreal, H3V 1G6      Tel.: 514.507-6833

EPICURE скидки

Ирина Александровна Анисимова. В гостях у монреальской Тэффи.

Ирина Александровна Анисимова. В гостях у монреальской Тэффи.
Это было во второй половине девяностых. В литературном клубе я делала доклад о Надежде Тэффи, эмигрантской писательнице, авторе многочисленных юмористических рассказов, жившей в первой половине 20-го века во Франции...

Во второй части вечера с собственными рассказами о жизни нашей эмиграции в Монреале выступила Ирина Александровна Анисимова, член клуба с самого его основания. Рассказы были настолько обаятельны и искрились неподдельным одесским юмором (а детство Анисимовой прошло именно в Одессе), что сравнение возникло сразу – наша Тэффи! 

Вскоре я брала у Ирины Александровны интервью для Международного канадского радио, где спросила, как она относится к тому, что ее называют монреальской Тэффи. И она поведала и о своем знакомстве с Тэффи в Париже, и о связанном с ним рассказе «Волшебное кресло», которому она дала подзаголовок «Один ненаписанный рассказ Тэффи». Чуть позже я писала для одной из русских газет в Монреале предисловие к подборке ее рассказов, и имя «Монреальская Тэффи» закрепилось за ней уже в печати. И к этому всему – одно забавное, но многозначительное совпадение: Тэффи в свое время, еще в петербургские годы своей жизни, печаталась – вплоть до его закрытия в 1918 году – в «Русском слове», а Ирина Александровна публиковала свои рассказы в «Новом русском слове». 

Сегодня Ирине Александровне Анисимовой 93 года. И через 20 лет я вновь беру у нее интервью, теперь для «Нашей газеты». Опуская свои вопросы (разговор растянулся на четыре часа), я в сжатом виде передаю ее рассказ о себе:
«Я ничего из себя особенного не представляю. Разве что моя жизнь была наполнена разными событиями, которые, наверное, случались и с другими людьми, прошедшими через такие испытания, как война, трудовые лагеря, эмиграция…
Я родилась в Новороссийске 20 августа 1922 года. Мой папа, Александр Павлович Максимович, закончил Политехнический институт, судостроительный факультет. Он был инженер-судостроитель. Маму звали Татьяна Иосифовна Щербович-Вечор. Ее отец, мой дедушка, был полковник царской армии, он окончил кадетский корпус в Москве. Он происходил из очень старого польского рода. Папина мать, моя бабушка, по отцу была наполовину турчанка – турчанкой была ее мать. А отец моего отца, мой дедушка, был врачом и достаточно богатым человеком. 

Из Новороссийска – вскоре после моего рождения – мы переехали в Одессу. Я была еще совсем мала, когда отец встретил другую женщину, и мои родители расстались. Мама взяла меня и уехала в Харьков к своей сестре Леле. Папа меня выкрал у мамы. Я жила у тети Лели в Харькове, и он приехал на дачу, а я там играла в песке. Папа пришел с милиционером и сказал, что ребенок не должен быть в такой грязи. Он меня завернул в свой жилет и увез. Лето я провела на даче его двоюродного брата. А потом бабушка, папина мама, увезла меня на время в Одессу. 

Время это растянулось на несколько лет. Но связь с мамой не прерывалась никогда, и при первой возможности она забрала меня в Харьков, где поселилась у своей сестры. Позже мама вышла замуж за инженера Ермакова – хороший был человек. 

В 1931 году мою маму арестовали, потому что она попросила разрешения навестить свою мать в Польше. Пришли ночью и забрали ее. Все думали, что ее там расспросят и выпустят. Но нет. Выпустили ее только через год. Сначала ее допрашивал русский следователь, который все время спрашивал, почему она скрывала, что она полька. Мама ему говорила, что она никогда этого не скрывала. Она действительно родилась в Польше. Но в то время Польша входила в состав Российской империи. Поэтому она всегда писала, что родилась в России. Прошло время, и однажды маму опять вызвали на допрос. Следователь был новый – молодой еврей. Она ему объяснила, что она просто родилась в Ченстохове, а теперь ее обвиняют в том, что она якобы скрывала, что родилась в Польше. Следователь спросил: "И это всё"? "Всё", – сказала мама. "Ну, тогда имейте в виду, что я тоже родился в Ченстохове", – сказал следователь, – 
И это вся ваша вина?» Мама сказала, что еще она подала заявление на поездку в Польшу, чтобы повидать свою мать, потому что в газете было такое объявление для желающих совершить экскурсию. Следователь сказал, что если это всё, то ее выпустят на будущей неделе. И действительно, через неделю она была дома. А потом мы встретились с этим следователем на одном концерте. И он сказал: "Понимаете, мне очень жаль, что с вами это произошло. Но это были необразованные люди, что с них взять?"...

Я помню свое детство в Одессе, наши прогулки с бабушкой по городу, неповторимый народный юмор. Однажды я пришла домой, у папы было хорошее настроение, и я сказала ему, что спою ему песенку и станцую. И начала петь: "Зачем, зачем дурак, вступил ты с нею в брак, не лучше ль с ней, дурак, ты жил бы просто так…" Там еще были и другие, не менее замечательные песни. Ведь это же Одесса, вы понимаете. Папа сказал: "Хватит, больше слышать не хочу". И я сделала реверанс и закончила выступление. А папа обратился к бабушке: "Мама, что это такое"? Бабушка сказала, что мне достаточно один раз что-то услышать, и я тут же все запоминаю. Папа сказал, что больше я с бабушкой гулять не буду, потому что она гуляет в одном месте, а я в другом. 

И меня отправили на учебу к немке. Там нас было четыре девочки, и мы говорили только по-немецки. Так что, благодаря одесским песням, я выучила немецкий язык. Кто бы мог предполагать, что малоприличная песенка может предопределить всю дальнейшую судьбу!.. 

В 12 лет я вместе с бабушкой, папиной мамой, уехала жить к маме в Харьков. Там я училась в школе и закончила один курс юридического института, когда началась война. Помню, как в Харькове появились немцы. В дверь громко стучали, мы боялись открывать, но, ничего не поделаешь, я открыла. На пороге стояли немецкие военные. Я сказала по-немецки: "Гутен Таг". Они очень удивились, что я говорю по-немецки, и спросили, есть ли в доме мужчины. Я сказала, что мужчин нет, есть только мама, бабушка и другие женщины. А в этот момент у нас в кухне на антресолях прятались два молоденьких солдатика. Дело в том, что когда немцы вступили в город, не успевшие убежать наши солдатики стучались в квартиры с просьбой их спрятать. Ну, мы и спрятали. 

Я, конечно, рисковала. Если бы солдат нашли, меня бы расстреляли. Но немец спросил: "А где же ваша бабушка"? Я сказала, что она сидит под столом. Немец удивился и спросил, почему бабушка под столом. Я объяснила, что когда падают бомбы, лучше, чтобы у тебя над головой было что-то еще, кроме крыши. Один немец сказал другому: "Ты подумай, эта маленькая мышка говорит по-немецки!" Я продолжала беседовать с ними по–немецки, и они ушли. А эти мальчики еще жили у нас какое–то время, пока обросли волосами их обритые головы, по которым каждый сразу опознал бы солдатика, а так они имели шанс смешаться с местным населением и добраться до ближайших деревень, чтобы пробраться к партизанам. Потом они по очереди покинули нас. Они понимали, что мы бы больше не могли их кормить, потому что уже сами голодали. В Харькове от голода умерла половина населения. Это было жуткое время. Другое такое время на моем веку было только в начале тридцатых, когда мой дядя выжил только благодаря тому, что отстреливал крыс и они с сынишкой кормились крысиным супчиком.

Во время войны я работала в госпитале, который располагался в нашей школе. Мне тогда было 19 лет. Однажды я подошла к немецкому врачу и сказала, что больных уже третий день не кормят. На что он мне ответил: "А что, мы обязаны кормить ваших раненых? Ваша страна не является членом Красного креста». 
В Харькове перед приходом немцев три дня сжигали еду, чтобы она не досталась врагу. О своих не думали.

Помню, как меня хотели забрать на работу в Германию. Прислали повестку, куда явиться с вещами. И вот я иду по Харькову и плачу, и вдруг ко мне подбегает большая собака. Я прислонилась к стенке и продолжаю плакать, и слышу по-немецки: "Не бойтесь, она не кусается". Ко мне подошел военный, судя по эмблеме на мундире – чаша, обвитая змеей – явно военный медик, и сказал: "Не бойтесь, почему вы плачете"? Я сказала, что меня хотят отправить на работу в Германию. А он говорит: "Как бы я был счастлив, если бы меня вызвали в Германию. Чего вы так боитесь"? Я объяснила, что не могу оставить одних маму и бабушку. Я уже два раза ухитрялась не поехать, но на этот раз меня бы забрали. Он сказал: "Идите за мной". Мы пришли на сборный пункт, где он сказал, что я работаю у него в госпитале, и он просит для меня отсрочки, хотя бы на 3 месяца. И мне эту отсрочку дали. 

Так что в Германию я уехала только через 3 месяца – меня забрали прямо из парикмахерской, где я надеялась сделать хорошенькую прическу – ведь я была совсем молоденькой девушкой, и мне, не смотря ни на что, хотелось быть красивой… Я кому-то крикнула, чтобы сообщили маме. И мама прибежала на пункт сбора с узлом теплых вещей для меня. 

Отправили меня в Силезию, это на территории Польши. Там были угольные шахты. Благодаря немецкому (спасибо папе и моей одесской учительнице-немке!) меня поставили не на тяжелые работы, а учетчицей инвентаря. Изредка меня даже отпускали к моей польской бабушке, маминой маме, которая постоянно жила в Польше.
В этом лагере «остов» (выходцев из Восточной Европы) я познакомилась со своим мужем. Он был француз, по происхождению русский. Точнее, мой будущий муж Юра, происходил из состоятельной обрусевшей болгарской семьи. Его отцом был купец Кацаров, который переехал в Россию, в Одессу, когда туда стали приглашать иностранцев, давая им послабления в уплате налогов. К сожалению, после революции их состояние было конфисковано, отец Юры отправил жену с детьми обратно в Болгарию, а сам остался в России, пытаясь вызволить часть имущества, там и погиб. В Болгарии семья жила очень трудно, и кончилось тем, что мать попала в больницу, а всех детей раздали по детским домам. Именно оттуда Юру забрала Лидия Викторовна Анисимова, которая его усыновила. Таким образом, воспитывался он в русской семье, и его родным языком был русский. 

У нас много было общего, вплоть до мелких совпадений в биографиях – например, детство в Одессе или харьковское происхождение его приемной матери, как и моей. У меня в Харькове была подруга Катенька. Она жила на улице Лермонтовская, дом 7, где я часто ночевала – ее дом был недалеко от моего института. Когда я приехала в Париж и жила у приемной матери Юры, Лидии Викторовны, она однажды меня спросила, где находился мой институт в Харькове. Я сказала, что он был около Лермонтовской улицы. Оказалось, что дом, где я нередко останавливалась на ночлег, это ее родительский дом – Лермонтовская, номер 7. Я сказала, что этого не может быть, потому что на том доме наверху была надпись: "Хабаров". Тогда Лидия Викторовна сказала, что она и есть урожденная Хабарова. 

Когда началась Вторая мировая война, Юра воевал с немцами и попал в плен. Его отправили в трудовой лагерь в Силезию. Там он работал на электромеханическом предприятии. Он стал среди своих товарищей уважаемым человеком, благодаря своей образованности и активной помощи местной православной церкви. Кроме того, он читал там лекции по истории, был очень хорош собой, самые красивые девушки вздыхали по нему. 

Когда немцы начали отступать, моя мама просто села в поезд – поезда тогда шли на запад, можно было поехать без билета – и поехала Польшу, где постоянно жила ее мать, моя бабушка. И, несмотря на многочисленные трудности, она добралась до бабушки, там мы с ней и встретились. А потом она все время следила за тем, где я нахожусь. Позднее она поехала с нами во Францию, а потом вместе с нами приехала в Канаду. 

Я уже говорила, что немцы время от времени отпускали меня повидаться с бабушкой. Однажды я приехала на Новый год. Его устраивали эмигранты, меня пригласили, и там появился мой будущий муж. Он там работал и читал лекции по истории для русской общины. Все девушки были в него влюблены. Я среди них, как мне казалось, по виду была хуже всех, но почему–то он выбрал меня.

Мне он сразу понравился. Но мама сказала: "У него такие грустные глаза. А ты такая веселая. Мне кажется, что ты не будешь счастлива. Выбери себе кого-то другого. Мне даже кажется, что у него какая-то болезнь". И она была права, Юра болел 48 лет, у него была опухоль мозга. Мы прожили с ним 55 лет, из них нормально только 10 лет, потом была сплошная болезнь.

Когда Красная Армия начала приближаться, мы решили, что будем пока двигаться на запад. Мы сели в поезд и добрались до земли Баден–Вюртемберг в Западной Германии. Война закончилась. А через три-четыре дня после конца войны мы явились к французскому коменданту, поскольку оказались во французской зоне, и сказали, что  хотим оформить свои отношения. Хотя отношений не было – мы только друг с другом переглядывались. Комендант сказал, что он этим не ведает. И, в конце концов, Юра нашел православного священника, который нас и обвенчал. 

Потом я год ждала визы, чтобы иметь возможность поехать во Францию. Через год мы приехали в Париж к родителям мужа.

Мы поженились 13 мая 1945 года. После Пасхи пошли венчаться в церковь. 



В смысле организации всего этого бракосочетания Юра был ужасен. Он сказал, что первым пойдет в церковь, которая где-то там, возле кладбища, и будет нас там ждать. Мы шли из одной деревни в другую, где была церковь. А он туда дорогу не знал и нам не объяснил. В общем, мы куда–то пришли, церкви там не было, Юры тоже. Я сказала маме, что замуж за него не пойду. Мама резонно возразила, что Мария Петровна уже варит суп и борщ для свадьбы, и теперь уже неудобно. Тут мы увидели русских девушек. Они мимо идут, и поют, и цветочки несут. Я у них спрашиваю, откуда они идут. Они сказали, что из церкви, объяснили нам дорогу. Мы пошли и чуть дальше увидели лежавшего на травке Юру. Он поинтересовался, где мы так долго были. Я сурово пообещала побеседовать об этом поподробнее чуть позже. Так мы пришли к батюшке, который сообщил, что вчера из-за бомбежки погибли шесть человек, и он должен сначала их похоронить, а потом нас поженить. Так что печальная вышла история. Ко всему тому, когда меня вели вокруг аналоя, у меня отвалился каблук. Но я, хромая, все-таки доковыляла, и нас поженили. Один из присутствовавших был с телегой и предложил нас обратно подвезти. Мы сели на скамейку на телеге, и он сказал, что надо бы сделать фотографии. Он взял аппарат, и когда начал фотографировать, скамейка опрокинулась, мы оказались вверх тормашками. Вот такие фотографии, вот такие свадебные приметы. 

Но потом началась очень хорошая жизнь. Юра был славный, Его любили французы, а главное, его полюбил один русский майор по фамилии Савдаев. Он отвечал за репатриацию и очень нуждался в человеке, который знал французский язык. И Юра стал для него переводчиком. В один прекрасный день мы к нему пришли, и я сказала, что нам пора ехать в Россию. Майор странно на нас посмотрел и сказал, что хочет поговорить отдельно с мужем. Потом Юра мне рассказал, что он посоветовал нам «ехать к де Голлю». "У нас, – сказал майор, – сейчас нестабильная ситуация, может так получиться, что ты вообще жену больше не увидишь. В общем, я тебе не советую, тем более, что ты же "белый". Так мы не поехали в Россию. 

Мать моей матери, моя бабушка Эмма, в свое время, после смерти мужа, моего дедушки, уехала в Польшу, где и прожила всю оставшуюся жизнь. У бабушки остались от дедушки значительные средства – 10 тысяч злотых, которые позволили ей купить в Польше большой дом из 6 квартир, благодаря которому она там существовала. Бабушка была немецкая дворянка – фон Нак. И в этом доме мы все и встретились: бабушка, я и мама. 

А позже Юра вызвал маму в Германию, где мы тогда жили, а затем вместе со мной и ребенком она поехала во Францию, где пользовалась большим успехом среди мужчин и, в конечном счете, вышла замуж. Благодаря этому у нас было во Франции два места проживания: Париж и Виши.

В Париже, поскольку мое образование было неоконченное, я бегала на разные курсы, например французского языка в Сорбонне, где разрешалось в некоторые дни ходить на лекции, которые нас интересовали. Был интересный курс средневековой французской литературы, который очень помог мне с языком. Потом ходила на различные собрания, русские литературные встречи в Париже, хотя в мое время Бунин уже умер, но я ходила на лекции писателя Бориса Зайцева и, между прочим, ходила в ту же церковь, что и он: он всегда стоял неподвижно, такой высокий, все 2 часа…

Писать рассказы я начала в Париже. Там я встретилась с совсем другой эмигрантской культурой. У них была своя жизнь. По-моему, русская эмиграция в Париже – это была особенная эмиграция – это были люди с большой культурой, которые, несмотря на знания и возможности, зарабатывали на жизнь очень тяжким трудом. И я даже подумала, что у нас в Советском Союзе люди жили лучше, чем они, потому что эти эмигранты жили в таких маленьких дешевых отелях и продолжали надеяться на возвращение на родину. 

Люди были интересные, приятные, с ними было всегда интересно беседовать, и они все время рассчитывали на чудо. И все время то с одной семьей, то с другой происходило чудо. И со мной тоже в Париже случались чудеса... И порой эти чудеса становились сюжетами рассказов. 

Но самое главное чудо – это моя встреча с Надеждой Александровной Тэффи, которая произошла в Париже, в 47 или 48 году. Меня устроили по протекции одной дамы – между прочим, в Париже все делалось по протекции – в известный парижский Дом моды – Maison Laure Belin. Я никогда в своей жизни не шила, а тут меня очень быстро перевели в группу Premiere main, я стала одной из лучших портних. Ну и там вот я встретилась с Тэффи, которая жила на третьем или четвертом этаже этого дома. Это была уже старенькая женщина, которая всегда очень медленно поднималась по лестнице. Как-то раз я ей помогла, и мы с ней разговорились. Она меня пригласила к себе в гости на чай, но, к сожалению, этого не случилось. Но мы с ней встретились потом – и я описываю это в одном из моих рассказов – когда мы решили сжечь одно кресло на нашей "верхотуре", потому что мы работали на десятом этаже. Она и предложила мне написать об этом рассказ. Я написала "Волшебное кресло". Наверное, можно считать Надежду Александровну в каком-то смысле моей "литературной крестной"... Она, конечно, об этом не знала – ведь свой рассказ я опубликовала, уже живя в Канаде. Но, во всяком случае, я, прочитав ее рассказы, поняла, что все это находится в воздухе, это материал, который сам попадает к вам в руки. И хочется его записать, потому что действительно все так оригинально, и все так просто, и, тем не менее, все так смешно, а юмор помогает нам жить.

Первый рассказ я не публиковала во Франции. Когда я приехала сюда, я его опубликовала в американской газете "Новое русское слово", в которой печаталось немало знаменитых наших эмигрантских писателей. Тогда редактором газеты был Андрей Седых. Он опубликовал "Волшебное кресло", а потом многие другие рассказы. Мои материалы никогда не возвращались. Я ему что–то отсылала, а потом видела это опубликованным в следующем номере газеты. Печаталась я и в местных русских газетах. Это были, как правило, юмористические рассказы. Но был у меня опубликован и материал совсем другого рода в «Православном вестнике» – Владыка Виталий интересовался некоторыми отрывками из моей магистерской работы, в которой я анализировала литературу, описывающую жизнь в лагерях принудительного труда. Но это были очень печальные заметки. Я вообще больше настраиваюсь на веселые вещи. А здесь речь шла о двух годах очень тяжелой жизни. И у меня было несколько статей об этом, которые я напечатала.

 Но все это было позднее, а тогда наша семья приняла решение уехать из Франции в Канаду. В Париже везде висели объявления: Канада приглашала людей и очень много обещала эмигрантам. К сожалению, мой муж был не очень деловым человеком. Мы с мамой считались перемещенными лицами и имели право ехать даром. Но он заплатил за свою поездку и за нашу тоже. Поэтому почти все деньги были истрачены на переезд, и в Канаде мы очутились почти без средств.

Перед отъездом мы прошли медицинский осмотр. Помню, нас завели каждого в кабину, где мы разделись, а потом вывели всех в общий зал: голые женщины стояли напротив голых мужчин. Мы буквально прикрывались руками. И, конечно, были страшно смущены, а французы удивились: "Разве вы не одна семья?" Мы отвечали, что даже в семье мы же не ходим голыми. Особенно был сконфужен муж моей матери, пожилой человек. Вот такая была проверка.

Я никогда не жалела, что уехала из Франции в Канаду. Во Франции меня были постоянные забастовки: то нет электричества, то что–то закрыто, то метро не ходит... Это была главная причина нашего отъезда. И потом, мы уже пережили войну, и думали, что если будет еще война в Европе, лучше быть в другом месте. Ну, и хотелось жить по-человечески – в Париже у нас была очень маленькая квартирка. А Канада, как я говорила, обещала эмигрантам многое. 

Когда мы приехали в Канаду, мне было 28 лет. На третий день после приезда я начала работать. Поскольку в Монреаль я приехала уже портнихой, я устроилась на работу в шикарный магазин дамского платья на Сент-Катрин, где занимались переделкой платьев. Потом я перешла на работу на фабрику, которая называлась "Педигри" – там шили купальные костюмы. Позже я пошла учиться на курсы операторов счетных машин, которые были предвестниками компьютеров, и эти курсы закончила. Меня взяли на работу в бухгалтерию компании "Бенсон энд Хеджис". Где я и проработала 32 года.



Я отучилась в Монреальском университете на отделении "ART", по специальности «Художественная литература», закончила его и получила диплом магистра. Это дало мне возможность сначала преподавать в нашей церковной школе, а потом, через непродолжительное время, я начала работать в университете Конкордия и проработала там 11 лет – преподавала русский язык. Я регулярно печатала свои рассказы в русскоязычной прессе, а в 2009 году благодаря настоянию и активной помощи Елены Малицкой, моей знакомой по литературному клубу, вышла моя книжка «Рассказы эмигрантки. Париж–Монреаль».

В 2001 году, после почти полувековой тяжкой болезни, умер мой муж Юра. Теперь я живу в очень хорошем доме престарелых в красивом районе Монреаля. Я не одинока. Меня окружают своим вниманием мои добрые друзья и мои близкие – ведь у меня два сына, три взрослых внука и внучка, четыре правнучки и один правнук». 


Двадцать лет отделяют одно интервью от другого. И ни одной неточности в деталях описываемых жизненных ситуаций, ни одного переосмысления какого–либо события с высоты прожитых лет. Все тот же свежий, зоркий взгляд на жизнь, юмор, оптимизм и блестящая память. Живите долго, Ирина Александровна. 
И напишите нам, пожалуйста, что-нибудь еще.

русская баня st.jacques

MAYA SALON BEAUTY

Морозко детский новогодний спектакль

Елена Шапа

GALAKTIKA TV